Русская грусть и русская искренность

Этот пост был первоначально опубликован на этот сайт

Известия

В Санкт-Петербурге стартует VI международный культурный форум, в рамках которого мне предложили принять участие в работе секции «Театр». Я дам мастер-класс и приму участие в круглом столе театральных практиков.

Это уже не первый раз, когда я приезжаю в Россию. Мои связи с Россией начались в 2005 году, когда на петербургском фестивале «Балтийский дом» был показан мой мюнхенский спектакль «Отелло». Что же я узнал о культуре вашей страны за эти годы? Чем она стала для меня за эти годы?

Начать придется издалека. Я родился в 1957 году в Бельгии, в той ее части, которая называется Фландрией. Там говорят на фламандском языке, который долго не признавался как отдельный язык, считался диалектом. Голландский и фламандский, во многом схожие, различаются примерно так же, как ирландский и английский. И когда я впервые увидел в Национальном театре Антверпена спектакль по чеховской пьесе в голландском переводе, для моего фламандского уха этот текст прозвучал чужеродно, непонятно.

ПОДРОБНЕЕ ПО ТЕМЕ
Фестиваль NET представит достижения театров Европы
Помимо живых спектаклей, театралов ожидают кинопоказы постановок легендарного берлинского «Фольксбюне»
Новосибирский театр показал французскую историю
Пьесу Робера Тома «Восемь женщин» композитор Александр Журбин превратил в мюзикл-детектив
На детском фестивале «Гаврош» покажут более 40 французских спектаклей
Маленькие зрители познакомятся с современными европейскими постановками — от цирковых до кукольных и пластических
Волковский фестиваль объединит 11 театральных коллективов
Ярославский смотр откроется спектаклем «Добрый человек из Сезуана»

В 2003 году я сам ставил с фламандскими актерами «Дядю Ваню», мы использовали голландский перевод. И уже в начале репетиций возникла проблема: реплики казались актерам вымышленными конструкциями, речью, которой в обыденной жизни не говорят. И я попросил актеров, выучив свой текст, чуть изменить его, произносить на родном языке. Так, как произносили бы в их родной местности. И произошло чудесное превращение! «Дядя Ваня» имел очень большой успех у зрителей, которые узнавали в персонажах своих дядю, тетю, дальних родственников, и то, о чем писал Чехов, казалось знакомым и родным.

Мы сломали табу, гласившее, что тексты Чехова и Достоевского — священные и их нельзя переиначивать на сельский диалект! И тогда вопросы, казавшиеся такими чуждыми, вдруг стали совершенно понятны. Часто о персонажах Чехова, говорят, что они жалкие. Но мои родные тоже часто выглядят довольно жалко! У Чехова речь идет об очень простых людях, которых можно встретить на улице, в магазине, в метро; и при этом автору очень интересна их внутренняя жизнь, их метания и тоска, и это отвечает фламандскому мировосприятию.

Приезжая со своими спектаклями в Россию, я чувствую большой эмоциональный отклик, схожий с тем, как принимают меня в родной Фландрии. Вообще переживания, которые я встретил в русской классике, — поиски любви, неизбывная тоска, борьба с власть имущими — всё это оказалось мне очень близко.

Когда несколько лет назад я привез в Санкт-Петербург свой гамбургский спектакль «Дети солнца» по Максиму Горькому, некоторые русские говорили, что удивлены, как современно прозвучал этот текст, для многих принадлежащий исключительно советской эпохе. А мне Горький всегда казался необычайно актуальным автором — еще с тех времен, когда я служил актером Национального театра Антверпена. Собственно, мой актерский путь начинался с Горького: в инсценировке романа «Мать» я играл Власа. Персонажи Горького постоянно говорят о необходимости перемен, но ничего толком не могут сделать. Это вечная проблема. Но если Чехов находит в себе любовь и сострадание к своим героям, совсем не идеальным, то у Горького я этого не вижу. Не хватает мне у него и мистического измерения, выхода в ирреальность, который есть у тех же Достоевского и Чехова. Они, конечно, что-то большее говорят о русской душе.

Хотя что я о ней знаю? Могу сказать только, что я люблю русских. Когда я впервые приехал в Россию, то был шокирован, увидев столько грустных людей. Я почувствовал депрессию. Но чем больше стал сюда приезжать, тем более ценной стала для меня эта меланхолия. Я понял, что она — честное выражение состояния души — объясняется исторически: в течение десятилетий людей в этой стране заставляли критически мыслить, сомневаться. Порой им приходилось быть частью тоталитарной системы, даже участвовать в репрессиях…

Часто можно услышать, что меланхолия, тоска, сумрачные мысли — типично русские черты, отличающие вас от европейцев. Но многие мои соотечественники так же борются с депрессией, так же философствуют, так же погружены в себя, просто не показывают этого. В европейских странах другой стресс, связанный с тем, что человек всегда должен излучать радость. Мы обязаны выглядеть счастливыми, а это еще хуже. Кстати, научные исследования доказывают, что чувство грусти — очень важное для человека. Оно свидетельствует о более сильной эмпатии, о чувствительности, а стало быть, о более тонком понимании вещей.

Может, я недостаточно хорошо знаю русских, но по моему ощущению это очень искренние и приятные мне люди, гораздо более приятные, чем те поддельные натуры, которых я иногда встречаю в других странах. Не люблю, когда носят маски. А русская грусть — искренна.

Автор — режиссер и актер

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

подробнее на {{ original_post_url}}